Неточные совпадения
— Мы обязаны этим реализму, он охладил жизнь, приплюснул людей к земле. Зеленая
тоска и плесень всяких этих сборников реалистической литературы — сделала людей духовно нищими. Необходимо возвратить человека к самому себе, к источнику глубоких чувств,
великих вдохновений…
Таковы признания
великого нашего поэта, по общему мнению, жизнерадостного и ясного, как небо Эллады, но, как и оно, знавшего всю силу неутолимой
тоски [И им вторит поэтическое признание
великого мастера, исполненного трагической
тоски, Микеланджело Буаноротти. (Мои глаза не видят более смертных вещей… Если бы моя душа не была создана по образу Божию, она довольствовалась бы внешней красотой, которая приятна для глаз, но так как она обманчива, душа подъемлется к вселенской красоте.)]…
Я почти всегда испытывал
тоску в
великие праздники, вероятно потому, что ждал чудесного изменения обыденности, а его не было.
Время от святок до масленицы, а затем и покаянные дни
великого поста для Привалова промелькнули как длинный сон, от которого он не мог проснуться. Волею-неволею он втянулся в жизнь уездного города, в его интересы и злобы дня. Иногда его начинала сосать тихая, безотчетная
тоска, и он хандрил по нескольку дней сряду.
Тоской да кручиной,
Печалью
великой.
Скука,
тоска, печаль
великая!..
Как ни
велика была
тоска Павла, особенно на первых порах после отъезда Имплевых, однако он сейчас же стал думать, как бы приготовиться в университет.
Но ежели наши сердца не изнывали
тоской по шатобрианам 6 или barbue sauce Mornay, [камбале под соусом Морнэ] зато мы не могли без сладостного трепета помыслить о «
великих принципах 1789 года» и обо всем, что оттуда проистекало 7.
Возвращался он мимо Ивана
Великого, поглядел на царь-пушку, поискал глазами царь-колокол и остановился. Нестерпимую
тоску почувствовал он в эту минуту.
Ах ты, горе
великое,
Тоска-печаль несносная!
Куда бежать,
тоску девать?
В леса бежать — листья шумят,
Листья шумят, часты кусты,
Часты кусты ракитовы.
Пойду с горя в чисто поле,
В чистом поле трава растет,
Цветы цветут лазоревы.
Сорву цветок, совью венок,
Совью венок милу дружку,
Милу дружку на головушку:
«Носи венок — не скидывай,
Терпи горе — не сказывай».
И с
великой кипящей
тоскою он шептал...
Не почитай же себя униженным неодолимою
тоской по отчизне, дающей тебе столько силы совершить
великое и благородное; не помышляй также, чтобы в делах человека, сколько бы они возвышенны ни были, не примешивалось нечто от слабостей человека, чтобы он мог любить что-нибудь, не любя себя хоть посредственно, с совершенным самоотвержением.
С
тоски начал учиться играть на скрипке, пилил по ночам в магазине, смущая ночного сторожа и мышей. Музыку я любил и стал заниматься ею с
великим увлечением, но мой учитель, скрипач театрального оркестра, во время урока, — когда я вышел из магазина, — открыл не запертый мною ящик кассы, и, возвратясь, я застал его набивающим карманы свои деньгами. Увидав меня в дверях, он вытянул шею, подставил скучное бритое лицо и тихо сказал...
Великая немая жалоба застыла на белом, полумёртвом лице дочери, и безгласная
тоска туго охватила мать. Тяжело стало мне, отошёл я, а забыть не могу.
Петр. Эх, шибко голова болит! Скружился я совсем! (Задумывается.) Аль погулять еще? Дома-то
тоска. Спутал я себя по рукам и по ногам! Кабы не баба у меня эта плакса, погулял бы я, показал бы себя. Что во мне удали, так на десять человек хватит! А и то сказать,
велика радость сидеть с бабами, пересыпать из пустого в порожнее. Уж догуляю масленую, была не была!
Но знаем также, что средние века были эпохой религиозной до преимуществу, были охвачены
тоской по небу, которая делала народы одержимыми священным безумием, что вся культура средневековья направлена на трансцендентное и потустороннее, что в эти века было
великое напряжение мысли в схоластике и мистике для решения последних вопросов бытия, равного которому не знает история нового времени, что средние века не растрачивали своей энергии во вне, а концентрировали ее внутри и выковывали личность в образе монаха и рыцаря, что в это варварское время созрел культ прекрасной дамы и трубадуры пели свои песни.
Афоня. Нет, не к росту. Куда мне еще расти, с чего! Я и так
велик по годам. А это значит: мне не жить. Ты, дедушка, возьми то: живой человек о живом и думает, а у меня ни к чему охоты нет. Другой одёжу любит хорошую, а мне все одно, какой ни попадись зипунишко, было бы только тепло. Вот ребята теперь, так у всякого своя охота есть: кто рыбу ловит, кто что; в разные игры играют, песни поют, а меня ничто не манит. В те поры, когда людям весело, мне тошней бывает, меня
тоска пуще за сердце сосет.
— Но ведь ты знаешь, что я люблю тебя. Ты все знаешь. Зачем ты так смотришь на Иуду?
Велика тайна твоих прекрасных глаз, но разве моя — меньше? Повели мне остаться!.. Но ты молчишь, ты все молчишь? Господи, Господи, затем ли в
тоске и муках искал я тебя всю мою жизнь, искал и нашел! Освободи меня. Сними тяжесть, она тяжеле гор и свинца. Разве ты не слышишь, как трещит под нею грудь Иуды из Кариота?
Николай сидел на скамье, держась за неё руками, слова отца толкали и покачивали его, он слушал их и, чувствуя за ними
великое смятение души, сжатой предсмертной
тоскою, сам ощущал
тоску и смятение.
Обыкновенно его очень быстро успокаивали, но случалось, что страх и
тоска его были очень
велики и не поддавались ни уговорам, ни лекарству, и он продолжал кричать.
Но высшая сила меня подняла: проступков нет неисправимых, и те же пустынные пространства, нанесшие
тоску мне на душу, меня восторгнули
великим простором своего пространства, широким поприщем для дел.